Всю жизнь его предавали. Любимые ученики, коллеги, земля, ради которой он одержимо работал, пытаясь восстановить ее историю, создать ее национальный миф, прекрасный и трагический. Но мало кому и были так преданны, мало кого так любили, как этого человека… Наверное, самая долгая история любви в его биографии началась совсем как в романе.

Несостоявшийся сторож

1920 год. Февраль. На территории бывшей Российской империи разруха, голод, война. Многие тянутся в Крым, на сказочный «остров свободы»… К директору керченского музея явился замерзший немолодой мужчина. У него были добрые глаза, буйная шевелюра и шляхетские усы. Но не было пальто… Вообще ничего, кроме поношенного костюмчика…

— Я пришел к вам наниматься сторожем музея, если у вас такового нет, — заявил гость директору. — А если есть, то его помощником.

И представился опешившему директору: профессор Митрофан Викторович Довнар–Запольский. Имя, которое много говорило всякому культурному человеку. Профессор направлялся в командировку из Николаева в Одессу, но пароход, на который он с трудом попал, не заходя в Одессу, причалил в Керчи. Пришлось высаживаться в незнакомом городе… Ночью интеллигента ограбили местные, отобрали чемодан и пальто.

Фрагменты биографии Осипа Волк–Левановича
Об этом человеке вспоминают нечасто и по–разному. Ему пришлось работать в Беларуси в самое интересное и нелегкое время — 20–е годы прошлого века. До сих пор одни считают его русификатором, другие — честным ученым старой школы, не вписавшимся в «новый быт». Жертва, преследователь? Не пора ли взглянуть и на этот персонаж белорусской истории максимально объективно? Тем более что он безусловно этого заслуживает.
Когда перечитываешь документы почти вековой давности, становится обидно: сколько страстей, энергии, сил тратилось белорусскими интеллигентами на разборки друг с другом! И как умело использовались и даже провоцировались эти страсти властями, которым одинаково не нужны были обе стороны спорщиков. И когда пришло время, все они, так горячо выяснявшие, кто больше любит Беларусь, оказались у одной расстрельной стены…

26 сентября 1938 года в московской «Литературной газете» в рубрике «Обзор печати» появляется статья Андрея Ушакова «Лiтаратура i мастацтва». В ней громится газета, название которой вынесено в заголовок. «…за весь 1938 год не напечатано ни одной острой принципиальной статьи, которая серьезно ставила бы творческие вопросы… Из номера в номер она заполняется сотрудниками редакции. Постоянно печатаются стандартные, плохие стихи Острейко и Калачинского… Редактор газеты И.Гурский заботится только о том, как бы неосторожным словом не обидеть начальство. […] В «Лiтаратуру i мастацтва» поступила заметка «Политическая тупость», в которой указывалось, что журнал не поместил выступления товарища Сталина на собрании избирателей Сталинского округа гор. Москвы 11 декабря 1937 года. Редактор газеты направил эту заметку председателю правления с запросом — как быть? Разумеется, председатель правления М.Лыньков защитил редактора М.Лынькова. У газеты нет своего мнения по ряду вопросов, потому что в редакции работают люди с очень слабой литературной квалификацией. В № 12 за 1938 год напечатана была первая часть статьи Петра Глебко «Две поэмы двух направлений». Вторая часть статьи должна была появиться в следующем номере, о чем и было сообщено читателям. Но поэтесса Агняцвет, узнав, что эта часть статьи посвящена критическому разбору ее поэмы «Феликс Дзержинский», подняла скандал в правлении союза».

Поэты всех веков не особо мучаются над вопросом, что подарить даме… Для этого у них есть стихи.
Обходились земные музы с полученными поэтическими подарками по–разному, все зависело от их отношения к личности автора. Наверное, какие–то из старательно исписанных листочков отправлялись в камин, но какие–то хранились как величайшие драгоценности и веками оставались в семейном архиве. А потом их обнаруживали литературоведы, и на свет появлялась новая литературная сенсация…

Помните, как героиня фильма Андрея Тарковского «Зеркало», работавшая в издательстве, ночью бежит с безумными глазами на работу, потому что ей почудилось, что в отредактированном ею тексте прошла опечатка? К слову, особенно печатному, в сталинскую эпоху относились весьма серьезно. Особенно в том, что касалось литературы. Но научная мысль по определению не может угаснуть на десятилетия. Честные литературоведы, не желавшие в своих трудах воспевать временно прославленные «агитки» и громить талантливые произведения, находили спасение в том, что изучали и комментировали классику. Но что касается белорусской литературы, тут были свои нюансы… Выбрать «нейтральную» территорию для исследований литературоведу 40–х годов прошлого века было крайне тяжело. Из дореволюционных писателей почти все зачислялись в буржуазные демократы, а те, кто пришел в литературу в 20–х, почти поголовно были физически уничтожены. Выжившие «гиганты» вроде Купалы и Коласа вынуждены были публично каяться и отрекаться от значительной (и лучшей) части своего творческого наследия.
Тем не менее и на вытоптанном, залитом кровью поле белорусской литературы проводились научные исследования. Документы архивов Минска, Москвы, Гомеля, Государственного литературно–мемориального музея Якуба Коласа позволяют нам заглянуть в прошлое и увидеть кое–какие подробности…

Помните знаменитый фильм «Бриллиантовая рука» с его перлами, ставшими частью фольклора: «Руссо туристо, облико морале, ферштейн?», «Цигель, цигель, ай–лю–лю», «Не знаю, как у них, на Западе, а у нас управдом — друг человека»? Не только гениальные артисты и афоризмы сделали фильм классикой. Он удивительно точно передал аромат эпохи, когда «железный занавес» немножко приподнялся и в образовавшуюся щелку хлынули надежды, впечатления и счастливчики вроде Семена Семеныча Горбункова. Идеологически проверенные делегации отправлялись в пасть мирового империализма — во всевозможные круизы и на экскурсии. Как–то о бессменном ведущем «Клуба кинопутешествий» Юрии Сенкевиче сказали, что он путешествовал за всю страну. Подобная «разнарядка» выпала и на долю писателей вроде Константина Федина и Даниила Гранина. Съездил — написал о «городе контрастов», и у многомиллионной аудитории впечатление, что и они приобщились к экзотике, а экзотика та куда хуже советского бытия.

Злополучная командировка профессора Карского

Помните, как профессор Преображенский в романе Булгакова «Собачье сердце» пытается объяснить пришедшей жилкомиссии во главе с товарищем Швондером, почему он не может обедать в библиотеке, а принимать пациентов в гостиной? В подобной ситуации в послереволюционные годы оказались многие «старые спецы». В двадцатые годы, как оказалось, без кое–каких «осколков царского режима», с наработанным опытом и мировым авторитетом, не обойтись. Судьба этих «осколков» складывалась по–разному. Кое–кто был–таки «уплотнен», перевоспитан либо, как особо упорствующий, сослан в такие места, где перевоспитание шло более быстрыми, как течение северных рек, темпами. Но некоторые продолжали заниматься делом своей жизни.