Цыкл вершаў “Расстраляным паэтам”

З раману ”Забiць нягоднiка”.
Цыкл вершаў “Растраляным паэтам”.

1
Вяртаць з небыцця вас не варта…
Вядома, не варта…
Вы ў неба сплылi — і забылiся нашых балотаў.
Дзе вулiцай вузкай
начная праходзiла варта,
Дзе крылы даюцца — ды лётаць чамусь неахвота.

Чытаць далей

Інтэрв’ю для “ЛіМа”.

Людміла Рублеўская: «Не здавацца. Не баяцца. Гарэць!..»


Паэт, празаік, журналіст. Адна з найбольш запатрабаваных сучасных пісьменніц, чыімі творамі зачытваюцца і школьнікі, і дарослыя. Лаўрэат Нацыянальнай літаратурнай прэміі ў намінацыі «Проза» за раман «Авантуры Пранціша Вырвіча, здрадніка і канфедэрата». Гэтым разам «ЛіМ» прапануе сваім чытачам сустрэчу з Людмілай Рублеўскай.


Чытаць далей

Поэт и время. Юлий Тавбин.

После расстрела поэта Юлия Тавбина в печать вышли его переводы с английского

В архивном фонде Луки Бенде, «прославившегося» одиозными рецензиями и нападками на «врагов народа», хранится скромная тетрадка, на потертой обложке которой значится: «Ю.А.Таўбiн. Лiрыка. Эпас. Выбраныя вершы 1928 — 32 г.».

Бенде охотно прибирал к рукам целые библиотеки арестованных поэтов, иногда имея непосредственное отношение к их участи. Зато если многие конфискованные рукописи уничтожались, у Бенде, который сам был частью системы, все уцелело. Ведь упомянутый сборник Тавбина, хотя на нем стоит штамп от 23 ноября 1932 года «Падпiсана ў друк», так никогда и не увидел свет.

Гамлет–большевик

Полистаем вместе пожелтевшие страницы. Впечатляют интеллект и начитанность автора. Его поэтический дар явно шире узких рамок, установленных для пролетарско–крестьянской поэзии. Открывается стихотворением, посвященным неизвестному учителю поэта:

«Мой добры, мой даўнi мэнтар.

Настаўнiк мае хады —

Вечар з глухiм акцэнтам,

Вечар сiняй вады…»

 

Чытаць далей

10 блюд, придуманных писателями

Меню со страниц романа

Блюда, описанные в литературе, иногда становятся реальными

В головах книголюбов намертво засело, что анжуйское вино любил Д’Артаньян, а фалернское — Понтий Пилат. Джеймс Бонд обожал соус бешамель, а Чичиков ел в трактире мозги с горошком. Описать — не приготовить, страницы романов пестрят необычными блюдами. Особенно хорошо фантастам. Надо накормить героев на чужой планете — раз, и там найдется съедобный светящийся мох. Иногда писатели «оживляют» забытые блюда, иногда находят реальные, но экзотические. А бывает, что еду любимых героев, до этого не существовавшую, кто–то воплощает в жизнь. Итак, составим примерное меню литературного ресторана.

Чытаць далей

Толстовец из Скиделя. Поэт Пётр Севрук.

Поэт Петр Севрук проповедовал непротивление злу насилием

«Ён памалу звыкся з тоўстымi сценамi, з цэмантовым памостам, з моцнымi кратамi, з жалезнымi дзвярмi, з дзесяцьмi мiнутамi шпацэру ў круг па двары вастрогу, з дрэннай стравай i г.д. Жыццё не кацiлася, а пхнулася, але жыць прыходзiцца, i нiякiя абставiны не могуць яго стрымаць, пакуль у сэрцы б’ецца кроў».

Это отрывок из дебютного рассказа «Гiсторыя аднае смерцi» журнала «Студэнцкая думка» 1924 года, подписанный скриптонимом «П.С–к». Под ним скрывался девятнадцатилетний паренек из Скиделя Петр Севрук.

Чытаць далей

Грозная княгиня. Александра Огинская из Чарторыйских.

Княгиня Огинская могла свернуть в трубку серебряное блюдо

Как бы вы себя почувствовали, если бы ваша соседка за столом, не прерывая светской беседы, взяла серебряное блюдо и между делом аккуратно скатала в рулон? Наверное, неуютно. Возможно, даже больше никогда не попросились бы в этот дом.

Но если на дворе конец XVIII века, вы живете в Гродно и мечтаете о высшем обществе — вам никак не обойти салон княгини Александры Огиньской, урожденной Чарторыйской. Весь цвет Речи Посполитой — там! Так что придется смириться с тем, что хозяйка, влиятельная политическая интриганка, может невзначай согнуть в ладони монету, съесть 60 куриных яиц в один присест ну и, если придется, птицу в полете подстрелить.

Итак, знакомьтесь: грозная  Александра Юзефа из Чарторыйских.

Дворец Огиньских в Слониме

Чытаць далей

Бард, лесоруб, рыцарь песни. Рыгор Ширма.

Рыгора Ширму называли “красным псаломщиком”

«Час бардаў мiнуў. Даўно. I ўсё ж яны трапляюцца i цяпер. I тым большая iхняя роля».

Так начинал статью к 80–летию Рыгора Ширмы Владимир Короткевич.

С того времени прошло сорок пять лет.

Ширме повезло. Он смог дожить до того времени, когда его стали воспринимать патриархом, живой легендой… Владимир Короткевич писал: «Я памятаю, як першы раз убачыў яго. На нарадзе маладых пiсьменнiкаў у 1955–м, здаецца, годзе. Выйшаў невысокi, сiвы, як адуванчык, чалавек з аблiччам цi то настаўнiка, цi то гэткага беларускага Дон Кiхота i загаварыў прыемным глухаватым голасам, з гэткiм мяккiм пружанскiм акцэнтам «гэ–то–го», «за–мно–го». Загаварыў у вiслыя вусы i сiвую эспаньёлку рэчы, якiя адразу зачаравалi нас. I адразу выяснiлася, якая велiчная рэч наша песня, колькiх кампазiтараў, ад Манюшкi да Рымскага–Корсакава, яна натхняла. I загучала арыя з «Галькi», заснаваная на мелодыi нашай песнi, i «Песня Леля», якой на самай справе з’яўляецца наша «Ой, ляцеў арлiшча».

I цяпер з усведамлення яе велiчы нас не саб’е нiхто».

Крестьянский сын

А всего этого могло бы и не быть.

Чытаць далей